Россия — Родина моя! (von_hoffmann) wrote,
Россия — Родина моя!
von_hoffmann

Category:

Коллективизация — "Чемякинщина"



91 год назад, 30 января 1930 года, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Мероприятия по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Деревню охватила эпидемия насилия. Но не все в партии поддержали разграбление и уничтожение единоличных крестьянских хозяйств.

«ЛУЧ СОЛНЦА»

Так называлась первая в тюменском крае коммуна. Её организовали в августе 1919 года в селе Спасском Соломатовской волости Ялуторовского уезда 70 местных партизан, которыми командовал 28-летний Евстафий Николаевич Чемякин. С ранних лет он занимался хлебопашеством, потом служил в царской армии,воевал с немцами. В ноябре 1917-го возвратился с фронта в родные места, созвал односельчан и объявил им о новой власти — советской. Но без гербовой бумаги местные староверы равнодушно восприняли призывы к счастливой жизни, поэтому Евстафий отправился в Омск за документом «на власть». Получил там мандат № 131 от 20 января 1918 года, который «уполномочивал его организовать Совет крестьянских депутатов по Ялуторовскому и Тюменскому уездам». Однако совет просуществовал недолго: в июне восставшие чехословаки и белогвардейцы утвердили в крае власть Временного Сибирского правительства, которую сменила диктатура адмирала Колчака. Чемякина посадили в ялуторовскую тюрьму, где он познакомился с Яковом Кистановым, студентом Петроградского университета. Кистанов разъяснил сокамернику «социалистическую прирождённость российского мужика и сказочные перспективы единственно возможной формы его существования — коммуны». Чемякину оставалось только головой качать да удивляться: как это крестьяне не могли сами додуматься до такого устройства своей жизни?! В марте 1919-го всех арестантов-фронтовиков мобилизовали в колчаковскую армию, откуда они тотчас дезертировали и скрывались в окрестных лесах. Так возникла компания дезертиров-партизан, а Чемякин стал в ней за старшего. Когда кавалеристы Путиловского красного полка прогнали белых из уезда, крестьяне в Спасском решились жить коммуной. Вскоре Кистанова назначили председателем уездного земельного управления, а Чемякина — инструктором по организации и обслуживанию сельскохозяйственных коммун. В своей работе приятели пользовались изданным в феврале 1919 года Наркомземом «нормальным уставом», написанным в духе примитивного коммунизма. «Желающий вступить в коммуну, — отмечалось в этом «уставе», — отказывается в её пользу от личной собственности на денежные средства, орудия производства, скот и вообще всякое имущество, необходимое в ведении коммунистического хозяйства... Коммуна берёт от каждого своего члена по его силе и способностям и даёт ему по его насущным потребностям». К концу 1920 года в Ялуторовском уезде было создано двадцать таких коммун, и с этим результатом Чемякин отбыл в Москву на 2-й Всероссийский съезд коммун. Только уехал — в крае вспыхнуло антибольшевистское крестьянское восстание. Свою злобу от произвола продразвёрстки повстанцы выместили на местных коммунистах, но жену и ребятишек чемякинских не тронули: боялись, что, когда сам вернётся, отомстит. Стихия кровавого бунта быстро выродилась в политический и уголовный бандитизм. Целый год банда Вараксина держала шатровские коммуны в напряжении, пока бывшие партизаны не выследили по свежему снегу их лежбище и смертельно ранили в перестрелке бандитского главаря. При объявленной после подавления крестьянских восстаний в стране новой экономической политике внимание к развитию общественных форм обработки земли заметно ослабло. В изданной в 1924 году книге «Шатровские коммуны — как они есть» Кистанов и Чемякин жаловались на «ликвидаторские настроения у отдельных представителей власти по отношению к коллективному движению крестьян». Впрочем, перемещение акцента политики партией большевиков с добровольных объединений в форме коммун, артелей и совхозов на единоличные крестьянские хозяйства продолжалось недолго. Большевистское руководство, одержимое идеями мировой революции и ускоренного индустриального роста, в очередной раз изменило методы социального переустройства общества. После нескольких лет относительно спокойного эволюционного развития в виде нэпа сталинская группировка сделала ставку на репрессивно-карательные меры против различных политических и общественных сил. Непосредственными причинами, подтолкнувшими власть к расширению насильственной политики, стали экономические проблемы в стране, главным образом в сфере продовольственного снабжения. Несмотря на все попытки большевиков организовать рыночную экономику по своим особым меркам, их усилия на этом поприще оказались малоэффективными. К 1928 году советский полурынок, обслуживавший скорее политику, чем экономику, пришёл в совершенное расстройство. Созданный им хозяйственный механизм не обеспечивал и минимальных потребностей государства в зерновой продукции. Поступления из деревни резко сократились ввиду того, что главное действующее лицо — крестьянство — перестало поставлять свой хлеб по ценам, предлагаемым правительством, ожидая лучших условий в отношении спроса. Тревожные сигналы с рынка большевистское руководство восприняло в привычной для него манере: оно решило силой отнять хлеб у крестьян. Самым решительным сторонником насилия выступал Сталин. В декабре 1929 года на конференции аграрников-марксистов он заявил: «От политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидации кулачества как класса».

«ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ»

2 февраля 1930 года ОГПУ издало приказ № 44/21, который предусматривал: «1. Немедленную ликвидацию контрреволюционного кулацкого актива, особенно кадров действующих контрреволюционных и повстанческих организаций, группировок и наиболее злостных махровых одиночек (первая категория).
2. Массовое выселение из районов сплошной коллективизации наиболее богатых кулаков (бывших помещиков, местных кулацких авторитетов и антисоветского актива церковников и сектантов) и их семейств в отдалённые северные районы СССР с конфискацией их имущества (вторая категория)».
«16 февраля 1930 года, — указывалось в сводке Тюменского окружкома ВКП(б), — дана телеграмма о подъёме кулаков по всем районам (Тюмень, Тобольск и Ишим входили тогда на правах округов в Уральскую область с центром в Свердловске. — А. П.) и отправке на сборные пункты». Была собрана 1321 семья, около шести тысяч человек. За пределы Тюменского округа только в феврале выслали 5524
человека; из них 1682 мужчины, 1926 женщин и 1816 детей. По состоянию на 5 марта 1930 года через Тюмень пропущено: «16 эшелонов (санных) из 8000 подвод 4424 семьи, 22 107 человек...» Тобольск стали называть «столицей социалистической ссылки». «Эшелоны к нам движутся с такой быстротой во времени и с массовым напором, — жаловался в марте 1930 года секретарь Тобольского окружкома ВКП(б) Игнатенко, — что, безусловно, застало нас неподготовленными. Кроме того, мешает страшно чертовский холод, который доходит до 36-37 градусов. Приняли мы той публики три тысячи семей, около тридцати тысяч человек. Сейчас идёт спешная работа по подготовке города Тобольска к превращению его в сплошной лагерь для кулачества (до начала навигации на север). Освобождаем буквально всё возможное, даже решили закрыть кино...»

ПЕРЕРОЖДЕНИЕ

Казалось бы, пришёл праздник на улицу председателя Шатровского союза коммун: к 1 января 1930 года Тюменский округ Уральской области одним из первых в стране рапортовал о 100-процентной коллективизации единоличных крестьянских хозяйств. Однако на душе у крестьянина Чемякина было муторно от того усердия и торопливости, с какими «прирождённые социалисты» сгонялись в «светлое царство коллективного труда». Свой протест против такой политики он выразил 29 марта в «товарищеском письме» секретарю Тюменского окружкома ВКП(б) Маркусу. «По мере того, как мы объявили добровольность, — писал Чемякин, имея в виду статью Сталина «Головокружение от успехов», опубликованную в «Правде» 15 марта, — крестьяне начали выходить из коммун так же, как и были туда завербованы, то есть массами. Отступление получилось прямо ошеломляющее... Чем дольше я живу, тем передо мной всё яснее и яснее встаёт вопрос о никчемности коммун и других сложных форм коллективизации... Откуда пойдёт нам хлеб и молоко — из артели, коммуны, ТОЗа (товарищества по обработке земли. — А. П.) или от единоличника, по-моему, всё равно... Я считаю, что наша политика сделать деревню социалистической, а нашего мужика-собственника — социалистом не выйдет, и эту политику надо пересмотреть... Некоторые мои прежние утверждения, что крестьянин — это «строитель социализма», — неправильные. Теперь в деревне наблюдаешь такие сцены — крестьяне бросились на свой скот и погнали его из колхозов по дворам, крестьянки обнимали коров, целовали их, наговаривали им тысячу ласковых слов вроде: «Милая бурёнушка, заморили тебя, матушка». Глядя на них, будто перерождаешься и думаешь: за кем мы гонимся, для чего нам нужен этот собственнический идиот? Лесозаготовки он сделает при любых условиях, налог заплатит, хлеб и мясо тоже завезёт. Повторяю, что крестьянскую политику надо пересмотреть...» Получив это сугубо личное письмо, Маркус быстро сообразил, кого и как можно представить вместо себя главным виновником «головокружения, перегибов и головотяпства». 4 апреля бюро Тюменского окружкома ВКП(б) постановило: «За антипартийный взгляд, выраженный в письме в окружком в лице его секретаря, за ревизию ленинизма в вопросе организации колхозов и коммун, за сочувствие единоличнику тов. Чемякина немедленно снять с ответственной работы председателя районной коммуны и из рядов ВКП(б) исключить». Окружная газета «Красное знамя» повела решительное наступление на «чемякинщину». Но произошло неожиданное: партячейка не только не осудила его, но ходатайствовала о награждении Чемякина орденом Ленина, характеризуя его как стойкого и неподкупного строителя «правильных» колхозов. Это был не просто скандал — вызов рядовых коммунистов народившейся партийной номенклатуре. Ответ последовал незамедлительно: чрезвычайная партийная конференция, проведённая по команде Маркуса в Шатровском районе, приняла беспримерное решение: «Распустить Спасскую ячейку и исключить из партии всех чемякинцев». Когда читаешь пожелтевшие газеты 1930 года с заголовками «Уроки Шатрове», «Чемякинский путь к социализму», «Скат к кулацкой идеологии», «Долой двурушничество», «Ждём большевистского ответа», невольно думаешь: не все в партии одобряли и поддерживали политику генерального и других секретарей. И, как знать, если бы сопротивление номенклатурному произволу по примеру «чемякинцев» стало массовым, то вся наша история могла быть иной —не такой тягостной и жестокой. Шельмуя «чемякинщину», редакция «Красного знамени» обещала: «В ближайшем номере будет опубликовано письмо Чемякина с признанием его взглядов антипартийными». Такое письмо было. Только непокаянное. «Я прекрасно понимаю, — писал в нём опальный председатель коммуны, — что в Тюмени после «великих успехов по коллективизации» надо разрядить атмосферу, найти стрелочника, который бы ответил один за всех... Моя кандидатура выбрана самая подходящая. Во-первых, я основной колхозник, то есть непосредственный руководитель перегибов; во-вторых, у меня немало врагов в верхах округа; в-третьих, есть злополучное письмо Маркусу (но если бы его не было, меня бы всё равно обсудили, просто так легче придраться). Меня удивляет лишь одно обстоятельство: причём я, малограмотный крестьянин, виновен в перегибах по коллективизации? Известно, что окружком с моими взглядами как специалиста по организации сельского хозяйства не считался. Поймите, что я как практик не мог додуматься до того, чтобы в три месяца (с 1 октября 1929 по 1 января 1930) переделать деревню на социалистическую. Такое было доступно лишь лёгкому уму Маркуса и ему подобным, но только не Чемякину, которого теперь поставили вне партии. ...Подумаешь, какой подвиг совершил «профессиональный революционер» Маркус: крестьянина Чемякина заставил в земле копаться. Для меня это милое дело. Я просить о прощении не буду». Письмо заканчивалось обращением к Маркусу: «Представляю, какую неприятность принесло тебе моё письмо. Наверное, подумывал о подвале для вчерашнего члена бюро и бывшего партизана Чемякина. Письмо это последнее. Ты мне не пиши: всё равно читать не буду». Чемякин продолжал трудиться в своей коммуне, переименованной в «Луч революции», но разного рода доносы на него регулярно подшивались в «наблюдательное дело».

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЗЕМЛЕ

Евстафия Николаевича Чемякина арестовали 13 сентября 1937 года. Начальник Упоровского райотдела НКВД младший лейтенант госбезопасности Погуляев и райпрокурор Куталов формально допросили его об «антипартийной троцкистско-зиновьевской деятельности» и отправили в тюменскую тюрьму. Оттуда перевели в Омск и... забыли до апреля 1939 года. Как ни парадоксально это звучит, от расстрела Чемякина спасли «любовно» собранные на него доносы, выписки из партийных постановлений и газетные вырезки. После Упорово его не допрашивали, а держали в тюрьме на всякий случай — заткнуть какую-нибудь дырку в расстрельных лимитах. Но, видимо, жертв хватало и без Чемякина, поэтому о нём вспомнили только при новом хозяине Лубянки — Лаврентии Берии. Сдавать такое «образцовое» дело в архив никто не собирался, но своей «тройки» в Омске уже не было (их упразднили в ноябре 1938-го. — А. П.), и все материалы на Чемякина отправили в Москву в Особое совещание НКВД за столичным расстрельным приговором. Но на Лубянке решили «развернуть материалы на одиночку до «контрреволюционной группы», для чего потребовали от Омского управления НКВД разыскать второго автора «троцкистской брошюры» о шатровских коммунах. Найти Кистанова не удалось: последний раз приятели виделись в 1936 году, после чего преподаватель политэкономии Новосибирского кооперативного института как в воду канул. Высылать вторично в НКВД дело Чемякина омские чекисты не решились (как бы самим несдобровать) и в феврале 1940-го узника освободили из-под стражи. В партии восстановили только в 1956-м, правда, зачли 37-летний партийный стаж. Тем временем большие и малые эксперименты над крестьянами продолжались. Деревни и колхозы укрупняли, объединяли, превращали в совхозы... Евстафий Николаевич так и работал в родных местах агрономом. Откровенных писем никому не слал: жизнь научила осторожности. И только незадолго до своей смерти в феврале 1966 года не сдержался. Вспоминая прошлое, написал: «Я часто спорил сам с собой, что крестьянину надо: единоличное хозяйство, колхоз, коммуну? А ответ-то простой: пускай будет и то, и другое, и третье. Только по доброй воле и согласию...»

Александр ПЕТРУШИН,
кандидат исторических наук
г. Тюмень

Найдено здесь: http://www.belrussia.ru/page-id-2227.html


Кнопка
или



Tags: деревня, история, коллективизация, коммунизм, коммунисты, копипаста, репрессии, сопротивление, сталинизм
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal